О`Cанчес (hokkrok) wrote,
О`Cанчес
hokkrok

ПОКЛОН ТРАДИЦИИ

Возрождая старинную личную традицию, выложу небольшой кусочек романа, который я пишу. Долго пишу - и не завтра закончу. Да и не послезавтра: хорошо, если к Новому году успею.
Это исторический роман, время действия 60-е, 70-е, 80-е годы двадцатого века.
Отрывок маленький, но все равно загоню его под кат, чтобы никому не мешал.
Итак, рабочее название романа "ВРЕМЯ ИДЕТ, СПОТЫКАЯСЬ О НАС"



Однажды, вечность так наскучила мне, что я не выдержал ее и родился. Сверкнул тот далекий день – и погас в моем сознании… Нет, он не исчез, но как бы померк, спрятался под слоем новых воспоминаний, которые постоянно меня навещают, которые всегда со мною… Мое прошлое – это моя личная машина времени, она превращает меня (когда я включаю ее) из обывателя в полубога: я как бы заново переживаю любой миг из прожитой жизни, и волен носиться по этой маленькой вселенной в любую сторону, с любой скоростью.
Более того, я могу посещать параллельные мирочки любого прожитого дня, например, двадцать восьмого апреля восьмидесятого года, или шестого октября шестьдесят четвертого и поочередно видеть, как провел его я, мой закадычный дружок Лук, актриса Одри Хёпберн, мой отец и дядя, президент Де Голль…
Почему полубог, а не полный бог? Да потому, что я не в силах изменить задним числом ход истории, вот почему! Будущее – да, наверное, могу, на какой-то микрон и миллисекунду, если поднапрягусь, не ленясь… Но зато будущее и перемены в нем достоверно – увы, или к счастью – не предсказуемы. Или предсказуемы недостоверно. А прошлое окостенело и недвижно, и ждет своего акына-прозектора. Его можно загримировать, отретушировать, замалевать, даже замуровать на какое-то пустячное время, век-другой, но оно прочнее помады, камня, сурика и дерьма, так что рано или поздно проявляется в первозданном виде, словно бы только что изваянное из свежего настоящего.
Иной раз гляжу, находясь вплотную рядом, никому не видимый, как я, Мика Тимофеев, косячу в разговоре с любимой девушкой, и готов орать во весь рот ему прямо в уши, осыпать пинками с подзатыльниками: «Мика, стой, остановись, осел несчастный, замолчи, поменяй тему!.. Ольга слышит и понимает совсем не то, что ты говоришь, совсем не так!.. Сейчас все рухнет для тебя!..»
Ори, не ори – не услышит. То же у меня происходит и с Твардовским, и с Луком, и с Гагариным, и с Вовкой Мауновым…
История протекает мимо и упрямо продолжается – Великая и Малая, и Белая, и Личная…
Есть совпадения, о которых люди, к таким совпадениям непосредственно причастные, даже близко не догадываются, хотя могли бы, наверное… при очень большой любознательности, обнаружить какие-нибудь из них.
Вот, например, двое карапузов, каждый четырех неполных лет, двое будущих закадычных дружков: Мика Тимофеев и Лук. Они ровесники: Лук родился где-то в середине апреля и Мика Тимофеев тоже, на пару часов позже. Но это такое… слабенькое совпадение, общеизвестное, равно как и то, что родители в свое время отдали обоих чад в одну и ту же школу №15, в 1«б» класс, к учительнице Розе Михайловне Богушевой. Но для истории, Великой и Малой, и Белой, и Личной так и осталось тайной, что самые четкие из ранних воспоминаний в жизни обоих друзей пришлись на один и тот же день: 21 января 1961 года.
Василий Тимофеев вышел, рыча и потягиваясь, из своего домашнего кабинета, площадью семь квадратных метров, на кухню, площадью семь с половиной квадратных метров, вдруг схватил единственного сыночка под мышки и подбросил к самому небу!.. Или под потолок… может быть, даже и не так высоко, но Мике это было все равно, потому что он испугался и заревел.
- Ну, ну, ну! Здоровый парнище – а плакать взялся! Всё, ты у меня на руках, дело сделано. Никто никуда не летит… Мамочка, ты в курсе, что наши враги склеветали по радио новость очередную?.. Микун, смотри-смотри-смотри какие узоры на обоях…
- Дай сюда ребенка, утешитель! Не плачь, Микушка, папа не хотел, папа переработался… И что за новость?.. Вот молодец!.. Сейчас кашку будем есть… Любишь манную кашку? Так что за новость-то? Опять фартинг вернули?
- Никсон Кен… Ой, наоборот: Кеннеди победил Никсона! Теперь он президент!
- С ума сойти! Такой молодой! А как же теперь… А… А Серафим Ильич ведь говорил, что это невозможно, что крупный капитал такого не допустит?..
- Старый пердун твой Серафим Ильич! Верный бухаринец твой Серафим Ильич! На ближайшем семинаре, как подопьем до приемлемого уровня, я ему так прямо и скажу. Времена-то меняются, и пребыстро! Джон Кеннеди президентус юэсэй, это свершившийся факт, «Голос» только что сообщил!
Вот тогда-то Мик и засмеялся на руках у мамы и стал распевать на все лады: кееди!.. Мама, Кееди! Жон кееди!
Сам он только и запомнил из этого дня, что смешное слово, значения которого не понимал, и мамино пышное тепло, ее руки, где так удобно и счастливо ему было в тот далекий миг. Но крепко запомнил. Все, что было с ним дальше, в будущем, он уже никогда не забывал.

А Лук в тот день, около полудня, еще на старой, съемной, тоже двухкомнатной квартире, накануне переезда, встречал маму, которая только что вернулась из Алма-Аты, где была в командировке, она даже пальто и зимние ботики еще не сняла. Брат в школе, отец на работе в железнодорожном депо, а бабушка с мамой наперебой вызывают, подманивают его из второй комнаты-спальни, куда Лук почему-то спрятался от них… На маме пальто с лисьим воротником, от мамы пахнет духами…
Они звали, сюсюкая на разные голоса, а Лук всё не шел, только едва высовывал в дверь ушастую стриженую голову… Он был занят важным делом: он выяснял, может ли видеть еще и лбом, а не только глазами? И ему никак было точно этого не понять, потому что мама с бабушкой отвлекали…
Чем дело кончилось, как продолжилась встреча с поцелуями и подарками – в детской памяти не сохранилось, а первый в жизни эксперимент и результаты его – осознал навеки. Лоб незряч.
(А где-то в далекой заснеженной Москве, в результате бурных подковерных схваток, было только что принято не совсем логичное решение отправить товарища Аристова послом в Польшу: де, мол, человек-то хороший, и от линии Партии не отходит ни на шаг, но лядащий на работу, неумелый – в Польше ему будет самое место, представлять собою СССР. «Смотри, Фрол, ты за него просишь, тебе за него отвечать!»)

Дальше им обоим, с каждым новым месяцем, жилось уже гораздо ярче, хотя – только для Лука –тоже еще не подряд, а вспышками:
- …это помню… и это хорошо запомнил… палатку помню… мы с мамой в одной палатке жили, а ты с отцом в другой… Волгу с пароходами помню, а курган и стройку на нем – ни фига!..
- …да, бежевая была «Победа», папа всегда впереди садился, с шофером, а я сзади… нет, тянучки раздавленной не помню, потому что это была ириска…

Но с конфетой и палаткой – это уже был не январь, а гораздо позже, август того же года, когда Тимофеева-старшего утвердили, наконец, главным инженером крупнейшего в городе оборонного завода, а Лук с родителями гостил на родине отца, в Волгограде и около, на реке Волге, где они жили три дня и две ночи в палатках возле Мамаева кургана…

***

- Цел и невредим! Ну, молодцы ребята! И мы все молодцы! Герои, что и сказать, что Юрка, что этот… Титов… Герои! Хде, хде приземлился?.. Опять в Саратовской области! Ну прямо там медом намазано, что они все туда летять… Так! Поздравлять друг друга позже будем, а пока ты это… подготовь и доложи чуть попозже, а то у меня тут народ…
Хрущев бережно положил на место тяжелую телефонную трубку цвета слоновой кости и захехекал, довольный… Но почти сразу же посуровел лицом, исподлобья зыркнул на посетителя.
– Слышал, товарищ Славский? Нет? Второго запустили, чтобы Юре Гагарину в космонахтах не скучно было одному!.. Вот так вот! И всем бы нам так работать! Что у нас со сроками, а? Месяц быстро пролетит!
Атомный министр перевел взгляд с огромного настенного ленинского портрета пониже, на самого хозяина кабинета, и пошевелил кустистыми бровями, в знак того, что безмерно рад случившемуся.
– Да, утерли нос американцам. Но и мы не подведем Вас, Никита Сергеевич! В три смены пашем, лично контролирую каждый чих! Но маловато месяца, Никита Сергеевич! Вот и Москаленко гово…
Хрущев словно бы подстерегал первое же слово просьбы-возражения: хлоп ладонями по гладкому краю столешницы!
- А ты за Москаленку не прячься! Что ты сразу – как что припрёть, так – Харитон, Москаленко… Они свое дело делают, а ты свое делай! Кто у нас министр этого дела? Ты министр, вот с тебя и спрос! И с меня спрос! Съезд скоро, съезд, партия с меня спросит: а что ты делал, товарищ Хрущев, все это время, а? Семя лузгал, на печи лежал? И мне перед партией отвечать, за себя и за вас всех! Сколько тебе еще нужно? Неделю накинуть, две?
- Три месяца, товарищ Хрущев!
Хрущев молча в упор воззрился на кирпично-красное лицо министра средмаша, словно бы ожидая, что тот не выдержит и рухнет, пристыженный, перед леденящим взглядом Первого, и тут же съежит собственную просьбу до полного обнуления… Но Славский многое повидал на своем веку, он и не такие гневы на грудь принимал, почти не пятясь… с умеренными прогибами… Тут надобно уметь считать и точно рассчитывать: хлестанешься с обещаниями, поспешишь, провалишься – с говном съедят, причем именно те, кто еще вчера-позавчера подзуживали да подстегивали… А здесь, то есть сейчас, на «Кремлевском Ковре», деловой расчет прост, все ведь люди опытные: коли уж младший по должности и званию, который наизусть и на собственной шкуре познал «дворцовые» законы, перечит старшему, Самому Главному – значит, край, значит, некуда отступать! Ларионов, рязанский секретарь, животновод-земледелец, не понял меры в лизании жопы – где он теперь, Ларионов тот?
– Все шутки шутишь, Ефим Павлович? Я ему две недели, а он… Смотри, дошутисси! В общем, так. Чтобы эта бонба готова была, чтобы она испытана была ДО двадцать второго съезда партии. Не ПОСЛЕ, а ДО. Ты пойми, Ефим, тебе-то я могу накинуть – людей, там, чуть-чуть, средствов… хотя мы и так вам сколько надо… не жалея… Но Съезд Партии отменять и отодвигать – нет у меня такой власти, ты это хоть понимаешь!?
– Понимаю, Никита Сергеевич! – соврал Славский, и еще более побагровел лицом, но на сей раз уже от радости: Сам, вроде бы, в настроении от космического успеха, поэтому… тьфу-тьфу не сглазить… Можно выкрутиться, время потянуть.
– Месяц, как я и сказал. Неделю туда-сюда могу, а больше – нет. Что еще надо, если не хватает – скажи, поможем. Кроме времени, понял, да?
– Непременно успеем! Это дело чести для нас всех, для каждого!
По жердочке прошел хитроумный Славский: через месяц и три дня, 10 сентября, как и обещано, бомбу взорвали, но… Это был, так сказать, пробный взрыв, испытательный, невеликой термоядерной силы, чтобы только умаслить кремлевских соглядатаев… Чтобы галочку в их кондуит поставить: срок соблюден, да при том с параллельными успешно проведенными ракетно-ядерными испытаниями «Волга»! И еще одну взорвали, несколько дней спустя, и еще… Не подкопаешься! А с «настоящей», с «Царь-Бомбой», успели к окончанию съезда, чуть ли не в последний день, но так даже и лучше получилось: термоядерная «Кузькина мать»! Подарок Съезду Партии! Пятьдесят восемь мегатонн! Мировой рекорд строителей коммунизма! Взрывная волна трижды Землю обогнула! Это еще цветочки! Ух, мы вам всем! Советское – значит лучшее!..

Хрущев усмехнулся криво и почему-то вздохнул глубоко-преглубоко. И потер ладонью рубаху на жирной груди, чуть левее узора-вышиванки…
– Иди, работай, Ефим Павлович. И другим от меня привет с пожеланиями передай… Такой, знаешь, коммунистический привет! – Хрущев с хрустом свел в пухлый белый кулак правую ладонь и мелко потряс им над столом. – Но если вдруг что архи… срочное – докладывай напрямую.
Аудиенция продолжалась недолго, не более получаса, и была бы еще короче, если бы Хрущева не отвлекали телефонные звонки с постоянными срочными сообщениями.
Грузный Славский деликатно крякнул, выбираясь из кожаного кресла, бережно, аккуратно, чтобы не сотрясти неловким движением приставной «посетительский» восьмиугольный столик, на котором расположились толстенные папки со всевозможной информацией, могущей пригодиться ему как для короткой справки, так и для обстоятельного доклада. Но они, как всегда, не понадобились: Хрущев любил работать «на слух», принимать доклады с голоса, а вникать и вчитываться откровенно избегал. «Хватит того, что я с трибуны часами читаю и читаю, долдоню, как этот… как пономарь!»
В портфель их все, в портфель…
Хозяйский громадный стол был заставлен всякой яркой дребеденью, карандашницами, ящичками, чернильницами резного камня, лакированными коробочками, журналами, подарочными аэрокосмическими сувенирами…
Громоздились там и канцелярские папки, тонкие и толстые, картонные и кожаные, с надписями ТАСС и ЦК КПСС, но Славскому так ни разу и не довелось увидеть их открытыми… Впрочем, ему было глубоко чихать на всю эту кремлевскую «бижутерию», ему своих бумаг хватало, и он их знал почти наизусть.
Славский ушел, уже в приемной передав своему референту пузатый портфель с папками, сама же приемная оказалась пуста, сегодня очереди из посетителей нет и, вроде бы, не предвидится.
Понедельник – день тяжелый, как в народе говорится, а начался неплохо. Козлов позвонил, доложил об удачном завершении полета советского космонавта Номер Два!.. Начался неплохо, а настроения – хорошего, боевого, рабочего – как бы и нет. А все же, все же, все же… Хрущев ткнул толстым пальцем в бок самолетной модели, что стояла перед ним… совсем еще недавно, казалось бы, на этом месте блестела полированными боками статуэтка «Первый спутник Земли»… А теперь таких спутников на орбите… что у нас, что у американцев… Как быстро летит время. Ужели годы окончательно свое берут?.. Хрущеву шестьдесят восьмой год пошел, возраст нешуточный, откуда на него ни прицеливайся… Простые люди на пенсии давно, безмятежные, веселые, на лавочках сидят день-деньской, в доминошку пощелкивают, на реке рыбу удят…
Но какая здесь может быть пенсия, когда работы вокруг невпроворот! Тот же и Славский – чтобы ему свое дело правильно сделать, требуется извне помочь, успеть до сентября договор с американцами отменить, который мешает этому делу… И кому поручишь отменять, кроме первого лица, которое он сам и есть: Никита Сергеевич Хрущев!? Взять Анастаса Микояна: товарищ надежный, верный, толковый… соратник… А глубоко уже не вспашет, остался он весь в старых сталинских временах – и воспоминаниями, и привычками… И Каганович… Ворошилов – так и вообще никчема. Фрол Козлов – вот, другое дело, вот, это хороший помощник всем делам: впрягся и везет, и не фордыбачит. Да, в свой нос не убивается, свое я не тычет, куда ни попадя, а порученное дельно исполняет, как надо! Косыгин, Брежнев – тоже толковые коммунисты, без интриг. Но, но, но… Тот же Анастас не однажды насчет Фрола высказывался: де, мол, глуп, груб, самодурист… Э-э-э… Это в Анастасе Ивановиче больное самолюбие говорит-играет, не без того, да уж: он-то сам на излете, а молодые подпирают со всех сторон! Ну и подпирают, потому что их время наступило. Вся жизнь в этом, все живое хочет жить!
Фрол глуп? Не глупее людей. Почему-то о Подгорном он, Микоян, так не отзывается, а ведь Козлов на себе куда как больший воз тянет, и по военным делам, и по космическим…
Ну, предположим, осторожность никому не повредит, с тем же и Фролом, если что, найдется укорот и на него. Завистники существуют ему в противовес, тот же и Суслов с Подгорным, и Косыгин. Фрол… И не таким соколам крылышки обламывали.
Хрущев вдруг вспомнил Ближнюю дачу, Сталина, ужин, как обычно перешедший в унылое, всем осточертевшее попоище… Микоян пляшет лезгинку, и Хрущев вслед за ним честно пытается… Берия над ними хохочет, но не злобно, а так… по-дружески… пьянючий, как и все они… и тоже не по своему хотению выпивши…
Дружба дружбой, а расстрелы врозь… Кабы он бы тогда Лаврентия не упредил… Как знать, могло бы и наоборот… Да, да, да, да… могло бы и наоборот!.. И было бы наоборот!.. Хрущев сморщился и опять потер себе рубашку по самой середке потной груди…
Вот, говорят, совесть!.. А где она, совесть эта??? Чем ее измерить, зачем она сердце грызет? Это как в войну, когда любой твой приказ обрекает людей на смерть: либо тех в атаку посылаешь, либо тем боевая задача ставится. И за каждым решением неминучая смерть для кого-то живого и ни в чем не повинного… А для кого-то – наоборот, спасение и жизнь. Оно и в государственном строительстве точно то же самое. Вся жизнь на таких высотах – одна сплошная война да пагубы, что врагам, что товарищам. И надо так выбрать, чтобы общий счет был в правильную сторону, чтобы в общей сумме… чтобы народ, чтобы люди понимали… и дети родные с внуками. И хорошо бы еще разобраться, кто считать будет! Не на небесах, которых нет… а может, и есть?.. а здесь, на грешной земле…
– Что… что такое… Алексей, ты чего тут?..
– Пора ехать, Никита Сергеевич, вы сами велели доложить, когда…
– А… да, да. А я тут, грешным делом, задумался, да и того… забыл совсем. И еще поесть бы надо, вот что… И переодеться. Нет, я дома, на даче пообедаю, пусть там это… пусть Аня там чего-нибудь... Успеваем?.. Нине Петровне позвони, что скоро буду. А потом опять уеду.
Хороший летний день, удачный запуск в космос, все по плану вроде бы… Не вредно бы к врачам сходить, может, присоветуют что от тоски, а? Нет, нет у них такого рода лекарств, нет.
– Нет, не буду сегодня, не хочу ни коньяка, ни вина. Нина, убери с глаз долой. Да обратно еще и работать вечером… Вот, я лучше голубца… И чайку бы.
Нина, Нина, Нина… У Лаврентия жену тоже Ниной звали. Тоже хорошая была пара, на загляденье, ладная, дружная семья…
Хрущев подружился с Берия в начале тридцатых, когда сам Хрущев был «под Кагановичем» в должности секретаря Московского горкома партии, а Берия работал первым секретарем в Грузии и Закавказье. Искра взаимопонимания и симпатии проскочила между ними с первой же встречи, мгновенно, почти с ознакомительных дежурно-приветственных слов.
Берия приехал в Москву для улаживания очередных кадровых вопросов. Дело рутинное и неизбежное: у всех партийно-хозяйственных руководителей повседневная текучка, пожирающая почти все рабочее время, именно в этом и заключается – обсуждать, разбирать, снимать, назначать кадры… И все это сквозь несвойственные, казалось бы, чуждые коммунистическому строительству реалии: интриги, наветы, доносы, разоблачения, моральную и бытовую распущенность…
Товарищ Рубен, по делу которого и приехал Берия, был проверенных коммунистом, на хорошем счету в ЦК, и одно время рассматривался кандидатом на должность секретаря московского горкома, вместо Хрущева, но как-то не сложилось для него… Нет-нет, в этот день, в начале тридцатых, пока еще ничего плохого для товарища Рубена, обычные номенклатурные согласования… В кулуарных беседах-обсуждениях, один на один с Хрущевым, Берия не побоялся пошутить при постороннем в адрес товарища Рубена, полководцем назвать, намекая на его манеры держаться на людях: сугубо штатский человек, а постоянно сбивается на военную косточку: «так точно», «никак нет», выправка, галифе...
- А я так тоже умею, вот сейчас как щелкну каблуками! О как! – Берия говорил по-русски с мягким, но ярко выраженным кавказским акцентом, тем не менее, речь его была гибкой, правильной, не скучной. В карман за словом он никогда не лез, это да, ох, был остер на язык Лаврентий, и не во всем осторожен, особенно спьяну среди «своих». А тут – трезвый, почти чужой, но с неожиданным доверием к московскому товарищу, Никите Хрущеву.
Хрущеву крепко понравилась шутка про щелчок каблуками, он тихо захохотал, показывая собеседнику широкую промоинку в оскале передних зубов, даже панибратски ткнул кулаком в бок собеседника.
- Похоже! Слышь, Лаврентий Палыч, очень похоже изобразил! Ему бы еще шаблюку на пояс и усы поширьше – вылитый Буденный! А сам-то гражданский, как и мы с тобой!..
Лаврентий Павлович правильно понял ответную вежливость и доверительность со стороны москвича, он с готовностью подхватил им же вызванный смех, аж закудахтал, пришлось даже снять пенсне и протереть глаза от веселых слезинок.
Ах, как они все молоды были тогда, радость жизни в каждом бурлила, плескалась через край, несмотря на досады, и заботы, и невзгоды!
Так и подружились. Через пару лет, выполняя очередное задание ЦК, Хрущев приехав на Кавказ, в Грузию, уже без колебаний остановился гостить на даче Лаврентия… Берия был хлебосольный хозяин, и, под стать Хрущеву, обладал неукротимой энергией – на работе и за обеденным столом… И четкую умеренность в выпивке, если, конечно же, этому не препятствовала… гм… высшая партийная необходимость в виде сталинского гостеприимства. Но там уж было не отвертеться! Жданов – тот да, имел горькую слабость к рюмочке, ровно пьянчужка-мастеровой, а Лаврентий – нет. И он, Хрущев, тоже всегда знал меру в этом самом «градусном» занятии, потому что мужик должен уметь себя соблюдать, потому что некогда и незачем спиваться, да и работы всю жизнь невпроворот! Иногда бывает, что не рассчитаешь и переберешь, да, не без этого, а потом самого себя так стыдишься, так ругаешь… и обормотом, и покрепче!..
– Ну, пора, Нина, поехал я. Жалко, что мо́лодежь не застал, ты от меня поцелуй их, всех и каждого наперечет. Анечке спасибо, все было вкусно, как всегда.
Начальник личной охраны, открывая дверцу автомобиля, замялся на миг, но все же переспросил о маршруте.
- Чего, чего ты говоришь, не расслышал я? На работу обратно, куда еще, ясно же сказал… Ты чего, память, что ли, отшибло?.. Словно турок какой… Как?.. А-а, вот ты о чем!.. Нет, туда я сегодня уже не поеду, отменяется. Эх, других дел много, в кабинете буду штаны протирать. Оттудова и позвоню, и поздравлю. Поехали, поехали!
Машина мчалась по «правительственной» трассе уверенно и мощно, «с ветерком», не опасаясь ухабов, светофоров и встречного транспорта, в обычные дни на таком пути Хрущев ухитрялся и вздремывать: даже и четверть часа – большое дело посреди трудового дня, очень освежает… Но не спалось сегодня, суставы ноют… И не суставы, а сердце. Вроде бы, и не болит, и не колотится, и не… А как-то не так оно сегодня постукивает…
Председатель Совета министров СССР вдруг поймал себя на мысли, что ему совершенно не хочется ехать в кремлевский скучный кабинет, чтобы разгребать там неотложные проблемы, которых в жизни страны скопилось воз и маленькая тележка… Сто возов, и без счету этих дурацких тележек. Куда веселее было бы встретиться с товарищами из братских коммунистических партий, или, там, засесть с двустволочкой на номерах… Но какая, к бесу, охота в августе месяце!..
И опять вспомнился Берия. Это они в конце очередного полуночного «ужина» там, на Ближней даче, на краю рассвета… Хрущев и Берия стоят в туалете, в соседних кабинках, наперегонки облегчают мочевые пузыри, а Лаврентий пьяно возмущается по поводу сталинских охотничьих рассказов, проявляет преступное недоверие к способности вождя мирового пролетариата, тогда еще ссыльного большевика Джугашвили, самостоятельно добывать дичь и топтать наст в сибирской тайге.
Берия клевещет своими домыслами, а Хрущев как бы и поддерживает беседу междометиями, которые легко принять за согласие, а сам прикидывает про себя: может, Лаврентий не сам, а по указке так действует, его проверяет? А если Сталину об этом сообщить, Лаврентия упредить? Нет! Нельзя, обоим хуже будет. Да и Лаврентий по делу клевещет, с разумом, от себя насмешничает, не по приказу, что уж тут сомневаться... Прослушки в сталинских туалетах не было, это все они знали твердо.
Ловок был Лаврентий, умен. И к товарищу Сталину умел подольститься лучше всех «ближних». Власти он, понимаешь, захотел! И не той огромной, что у него уже была, а такой – чтобы никого рядом! Чтобы своя рука – Владычица Морская! Чтобы даже если дурак в соратниках, то не мешал бы и не выкобенивался, а делал, как положено всё, что Партия решит! Оно, впрочем, понятно с Главной Властью: и он сам, Никита Сергеевич Хрущев, простой крестьянин и пролетарий, родом из поселка Сучий, тоже ею болен, так болен, что аж сердце щемит! Кому теперь ее отдашь, в какие руки-крюки? Ни Ленин, ни сам товарищ Сталин от нее бы вовек не отказались, кабы не смерть-матушка. Да не только Сталин, и не только Берия – даже маршал Георгий Константинович Жуков однажды возмечтал в Наполеоны! Что уж тут бошки друг другу морочить – было это, было с прославленным военачальником, который никаким боком не государственный деятель, при всем к нему великом уважении. Пришлось товарища Жукова слегка того… окоротить, образумить.
По-человечески жалко Жукова, который не стар еще, шестьдесят четыре ему. Да, мог бы еще работать и работать, а уже на пенсии, в то время как его младшие соратники да исполнители – на самых первых ролях в Советской армии… Но именно, что по-человечески жаль, потому как на партийном, на государственном уровне все эти свойства человеческой души совсем-совсем иначе себя ведут. А по-другому здесь поступать, чтобы с постоянной жалостью в груди, немыслимо! Вот, например, Юра Гагарин, и этот, Герман Титов: прекрасные оба парни, офицеры, коммунисты, герои! Симпатяги! Юру любит вся страна, и с Германом будет то же самое, а ведь оба могли погибнуть! Как ни бились конструкторы да ученые там, в космических делах, насчет безопасности полетов, а все равно получается, что по тонкой ниточке тот путь в космос… На смертельный риск идут ребята во славу советской науки, советского космоса – и оба знали, что риск, а каждый шагнул вперед и не пошатнулся в колебаниях! Истинные герои! Но он-то, глава советского правительства, гораздо лучше понимал насчет опасности… Да, понимает, а сам торопил, никого от риска не оттолкнул! Наоборот! А случись что – на чьи плечи смерть ляжет? На Каманина, командира отряда космонавтов? На Королева? На министра обороны Малиновского?
На него в первую очередь, на Никиту Сергеевича Хрущева!
Погиб год с лишним тому назад летчик Спиридонов, погиб во время боевого задания, но не в бою с врагами, а от ракеты советской ПВО – свои сбили своего, по ошибке. А тот американец, летчик Пауэрс, по которому ракеты выпущены были, жив остался и долго еще будет жить. А наш Спиридонов погиб. Кто за это ответил? Малиновский? Командующие ПВО страны, округа? Командир того летного полка? Военнослужащий, нажавший кнопку «пуск»? Нет! Хрущев никого из них в обиду бы не дал, под наказание бы не подставил, потому что все люди взрослые и понимают реальную обстановку… и чем эта реальность от кинокартин отличается… Но погиб человек, в мирное время, не по своей вине, за Родину жизнь отдал, ничего дурного, ничего героического не совершив – и что теперь? А ничего теперь, только растирать ладошкой усталое сердце и стараться думать о хорошем.
Хрущев отлично помнил, как во время войны, Великой Отечественной, на всем ее протяжении, боевые генералы жили-воевали… дневали-ночевали… все ведь рядом, все на виду… Командующие фронтами, соединениями, армиями… и он среди них, пусть и не прямым командиром, но тоже воевал… наравне ответственность нес… Непьющие – ох, редкость были среди вояк, а сердца у всех поголовно грубели, потому что из дня в день ты вынужден пользоваться своим правом, оно же и обязанность, посылать людей на смерть. Считай, обрекать. Усомнился, замешкался – сам под трибунал пойдешь! Родина ценит и любит своих солдат, и рядовых, и маршалов, и по заслугам воздает, и памятники ставит! Так и должно быть, но, но, но… О-хо-хонюшки хо-хо…Ну-ка, попробуй, спустя полтора десятка лет после Победы, поговорить с героями нашими, с Коневым, с Жуковым тем же, с Рокоссовским – как оно в груди, под звездами геройскими… что там с совестью? Ответят? Разве что обложат по матери от всего сердца – и будут правы, потому что каждый из них превеликую ношу нес… и до сих пор несет, и тоже обречен – до конца жизни держать ее в себе. И сделанным по праву гордиться, и каяться, и оправдания искать… и не находить полного прощения на донышке души – у погибших, у себя. Вот в чем их главный подвиг.
И ему так же тяжесть в сердце накапливают безвинно ушедшие – что Спиридонов, что другие… Только еще горше… и все чаще, с каждым годом.
Прибраться бы надо на столе, завален черт те чем!
Хрущев раскрыл наугад папку с золотым тиснением, уперся в бумагу невидящим взором… Без очков уже никак. Где очки?.. Вот они.
Читать Хрущев не любил с молодости, еще со времен Промышленной академии, когда ему приходилось заучивать, задалбливать множество цитат из классиков марксизма-ленинизма, включая Троцкого, пламенными идеями которого он ненадолго увлекся. Нет, Троцкий раньше был, а в академии уже иные теоретики царили: Бухарин, Ленин, Сталин…
Увлекся, да вовремя отшатнулся, искренне отверг, как настоящий большевик-ленинец!.. И ему до сих пор эти ошибки напомнить норовят подколодные товарищи из ЦК! Сталин простил – а они нет!
Читать он не любил, а читал, заставлял себя это делать, тогда и сейчас, потому что понимал: это необходимость, полезная необходимость, долг неумолимый, иначе пропадешь. Однажды Нина, смеясь, обратила его внимание на одно важное обстоятельство: во время чтения «про себя», он сильно морщит лоб и постоянно шевелит выпяченными губами, как это делают малограмотные люди… Ну, сказала. Он учел, да только с собой, с закоренелыми привычками бороться бесполезно, не раз проверено. С тех пор Хрущев старался читать в одиночестве, когда рядом нет никого, даже Сальникова и Трояновского.
С докладами на трибуне куда проще, там он вслух читает, губы с языком по делу заняты.
В серой отдельной папке доклад по дизелям. Ага! Как раз тот случай, когда и по-человечески, и по-рабочему – жалости нет места! Только эта… целесообразность.
Был у Хрущева соратник, его «правая рука» во многих делах… Вот, как сейчас Фрол Козлов! Младший товарищ, помощник, и даже, грубо говоря, наследник по партийно-хозяйственной линии на Украине. Жил и работал, второй человек уже в союзном ЦК, вполне возможно, что и будущий первый… Молодой рослый мужик, работящий, исполнительный, не интриган: товарищ Кириченко, Алексей Илларионович. Вот именно, что товарищ! Соратник! Но вскружила голову этому соратнику доверенная советской властью высота! Зазнался, зачванился, стал на себя одеяло тянуть во всяких важных вопросах! Поперек батьки, что называется, лезть, свое Я всюду выставлять. Вот, за спиной шепчутся насчет него с Кириченко – де, мол, кабан дорогу перебежал! Дескать, хватил через край товарищ Кириченко, пререкаясь с ним, с Хрущевым, по поводу выстрела на охоте – чья, мол, пуля кабана добыла!? Вранье, злословье! Да, и кабан был, и жарко спорили, и беспристрастный непредвзятый осмотр подтвердил победу первого секретаря над вторым!.. И что из этого? Охота есть охота, кто метче – тому и повезло! И на рыбалке то же самое, и в любом труде. Было и забыто, поругались – помирились. Но перестал Алексей Илларионович воз тянуть, ему порученный, пыл утратил, вот в чем дело-то было! А не в кабане! Вся трудовая энергия второго человека в Партии на споры стала уходить, на выяснения – кто и где главнее! Поправили товарища, дали ему работу по силам: пусть чуть в сторонке потрудится, на местах поруководит, Ростовский обком партии – очень важное дело! Оказалось – крепко размагнитился товарищ Кириченко, ослаб, и здесь не справился, очевидно, менее полугода всем хватило, чтобы это понять! Что ж, бывает, не сработался с коллективом. И опять страна, Партия проявили понимание и великодушие: отправили Кириченко на другой фланг трудового фронта: в Пензу, поднимать дизельное дело! Хватит уж стране Советов паровозами небо коптить, пора тепловозы внедрять, чтобы не хуже, чем во всем современном мире! А он и тут борозду не вспахивает, грубо говоря! Не только Шелепин, но и Шверник не раз информировали об этом: вместо работы на благо страны – брюзжит и жалуется кому ни попадя на несправедливость, ищет, понимаешь, сочувствия со стороны бывших сослуживцев! Ищет, да мало где находит – Партию не обманешь и не разжалобишь! Поручено – трудись! Не можешь – отойди в сторонку, бери себе ношу по плечу. Не в застенок ведь тебя, не в ссылку, не в лагерь – огромное предприятие поручили, всесоюзного масштаба!.. А вместо результатов пока тихий пшик.
Если дальше так пойдет, то и здесь придется думать о замене…
– Алё. Да, Фрол Романыч, слушаю тебя. Нет. Я же сказал – попозже, некогда мне сегодня. Ты там сам управься, чтобы все без рассусоливаний, а конкретно: вот план, вот по пунктам расписано – кто и что должен сделать в намеченный срок, ну, и так далее. Угу, держи в курсе.
На каждую мелочь норовят отвлечь, во всем хотят на дядю ответственность свалить, поддержкой «сверху» заручиться! Перестраховщики! И он таким же был. Нет уж, таким, да не таким! Сколько он от Сталина тумаков, нареканий да шишек огреб, и в войну и на мирном строительстве!.. Иной раз едешь в Москву и не знаешь – вернешься ли на рабочее место, или… того… А все потому, что он, в отличие от Маленкова с Кагановичем, никогда не боялся на себя решения принимать! И не только Маленков. Молотов боялся, и Андреев, и Жданов покойный, и… А Ворошилов вообще не в счет, пешеход хренов. Микоян ему рассказал однажды под большим секретом, что Ворошилов с женой (Екатерина Давыдовна тогда еще жива была) счет ведут – сколько они с нею нахаживают каждый день и каждый месяц, трудовые рекорды ставят у себя на даче! Смешно, казалось бы. Но тоже ведь драма, если вдуматься, трагедь-комедь: живет без полезного дела, прошлыми заслугами времен гражданской войны, а и поручить ничего нельзя, провалит! Недаром его из ГКО поперли в конце войны. Единственного из всех! Молотов – тот даже со Сталиным спорил, когда чувствовал свою большевистскую правоту, прямо в глаза перечил, не виляя, а впрягаться первым ответственным – нет, не любил, избегал всячески. Прикажут – выполнит, но не более. Привык что он всегда номер два! Лаврентий – вот он никогда не трусил решения принимать, ответственность на плечи взваливать… Хотя перед Сталиным – первейший подхалим, навроде Кагановича. Всегда брал – и всегда справлялся. Потому-то и опасен стал. Жуков с Вознесенским тоже не боялись самостоятельно решать… Где ответственность, там и власть!.. И наоборот.
Хрущев раздраженно перелистнул календарь и уставился в подчеркнутые цифры… 10 сентября. Когда это он успел!? А-а!.. На этот день не только за Ефимом Славским назначено: правительственная комиссия будет Волжскую ГЭС принимать! Десять с лишком лет строили, еще при Сталине первый грунт ворочали – ныне дело сделано. Важный день, торжественный. Получается – подарок предстоящему Съезду Партии! Кого же туда послать на открытие? Или самому съездить?..

«Волга, Волга, мать родная, Волга – русская река!..»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments