О`Cанчес (hokkrok) wrote,
О`Cанчес
hokkrok

ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА

Решил я выложить маленький отрывок романа, одного из двух, что я пишу одновременно…
Этот роман – чистейший фэнтези, я его пишу «на отвязку», как бы отдыхая от другого, более сложного и ответственного. Но я и здесь стараюсь, халтуры не гоню.
Что мне забавно: роман сильно тяготеет к «Нечистям» (не являясь при этом продолжением) и ни в коем случае не к «Кромешнику», но по представленному отрывку этого не скажешь. Да я потому и выбрал этот кусочек, чтобы слегка воду замутить…
Читать здесь:
… ли, коротко я жил да миры менял, а как-то меня вдруг озарило: где бы я ни жил, чем бы ни занимался, но непременно меня окружают война и кровь. Как-то не живется мне без Фобоса и Деймоса, хотя я себя с Марсом отнюдь не идентифицирую. Кровь и война, бесконечные сражения, интриги, подготовки к боям, дуэли, просто резня… Охота в виде отдыха между войнами… И нет ведь во мне патологической жестокости к зверям и людям, и не самоутверждаюсь я насилием, физическим и ментальным превосходством над смертными человеками и местными божествами, а вот поди ж ты…
Сделав такое открытие про самого себя, я тотчас решил проверить себя, стал искать и нашел в одном из миров славное местечко невысоко в горах, где оборудовал себе райский уголок и занялся некоммерческим цветоводством. Из всех убийств – несколько случайных насекомых в год, да протеин, который я покупал уже в разделанном виде в питерских магазинах… Но и то я ел мясное только в квартире, «на побывке», а в этом мире – строго вегетарианствовал. Пятнадцать лет одиночества и безгрешного растениеводства – и никакой садистской абстиненции, ни малейших ломок по членовредительству и зверствам, даже понравилось рыхлить, прививать, подрезать, собирать в житницы… А ароматы… А какие цветовые гаммы создавал я в своем саду… Жаль только, осени у меня не было и зимы, одно сплошное лето с элементами весны… Но тут уж привередничать не приходилось, потому что выбрал я мир, чтобы сад строить, а не наоборот; есть уже опыт перестройки мира: начнешь – конца-краю не будет и неминуемые божеские обязанности вершить скоромные суд и расправу… У местного населения слыл я святым старцем, белобородым и белопомыслым отшельником… Даже за сексом в Вековековье бегал, а с местными женщинами – ни-ни…
Да, но почему-то вслед за этим, я ударился в другую крайность, своего рода бытовую и нравственную аскезу, и четверть века усердно нюхал жизнь совсем с другой стороны…
Воркута… Все собираюсь узнать значение этого русского-нерусского слова, да как-то забываю… Колыма – то же самое: речка-златотечка, сам намывал помалу, а почему зовется так – хм?..
Хорошие бы края, да людей там многовато, и в земле, и на поверхности… Помню, один битый фраер, хороший мой приятель, интеллигент и некоторое время сосед по шконке, уже в хрущевские времена поднял шесть лет строгого за одно лишь четверостишие:
В Колым-земле на тонну золота –
Десятки тонн костей и соли
Как результат Серпа и Молота
Во времена Железной Воли.
Прописных букв многовато, конечно, но и два года на строку, причем простому смертному, – тоже, извините меня … (два года ему добавили за попытку побега.)
Но это позже, а тогда, в конце сороковых, воркутинские лагеря менялись на глазах, власти решительно вознамерились покончить с преступным миром – а почему бы и нет: если уж фашистского зверя добили в его логове, то дома, на советской земле, с помощью лиц, твердо ставших на путь исправления ?..
Одним словом, воркутинский лагерный край, в отличие от магаданского, почти весь лежал под суками, кроме «восьмого угольного», где масть из последних сил держали воры и « Кировской», которую заполнила масть, под названием «махновцы» - тоже суки, по большому счету, но иного толка, враги и первым, и вторым, и польским ворам, и так называемым «красным шапочкам», и честным ворам. На пересылках случалось по-разному, в зависимости от состава вновь пришедшего этапа; этот, который обосновался и укрепился намедни, был сучий. Да еще и непростой: то была как бы ставка сучьего главнокомандующего, кочующая драга, перемалывающая и разделяющая человеческий материал в сучье золото и промышленные отходы от оного процесса.
Воров числилось всего четверо на сегодняшнем маленьком этапе и они крепко надеялись попасть к своим, на «восьмерку». Все было в цвет до нынешнего дня, оставалось благополучно миновать сучью пересылку, но здесь начались кумовские зехера: все, от начальника конвоя до последней пидорной «машки» знали, что пересылка чужая, что ворам здесь – мучительная смерть, но на голубом глазу их определили именно туда, где их уже ждали на сучью правилку…
Конвойные сняли с них кандалы, ошмонали и велели ждать в каменном сарае, пока остальной этап в полсотню рыл загонят в баню, переоденут и отведут туда, в бывшую церковь, ждать сортировки и попутного этапа на места дальнейшей отсидки. Потом и воров повели в баню. В иное время порадовались бы простору и горячей воде… «Умрете чистенькими» - шути, шути, конвойный, давай, давай, твоя сегодня сила…
Воры посовещались коротко: может запереться, всем вместе вены вскрыть, чтобы либо к богу, либо в больничку… Но в местной больничке тоже сучья масть, туда попасть - еще и хуже будет. И муторно было ворам, и разбирало их противоестественное смертное любопытство: как оно там будет, на правилке? Может, каким-то неведомым чудом пронесет беду? Или смерть добудут легкую? Сахар невнятно пробурчал про какую-то возможную мазу, но это все понятно и уже неинтересно, какие еще тут могут быть мазы-козыри?...
Почему, хотелось бы знать, именно вологодские вертухаи такие злобные, хуже азиатских зверьков, прямо чемпионы-ненавистники, куда до них собакам? Автомат на груди их такими делает, или в масле вологодском жёлчь подмешана? – Но никто не ответил на мысли Мазая, каждый в свое вслушивался. Мылись воры молча, да и о чем было говорить… Предстояло умирать в муках, или… Или, все-таки, сучью присягу принимать и позор? Нет, тут даже захочешь - до присяги дело не дойдет: Иван-Царевич, сучий атаман, шибко зол на воров за недавнюю резню на соликамской пересылке, где с полсотни сук одним махом на лунный этап отправили, ему теперь только кровь нужна, мстит и запугивает.
В сорок втором Иван Павлович Узорин еще был авторитетным босяком, видным вором, носил погоняло Бузор, потом ушел воевать в штрафные роты и в сорок пятом избыл срок, искупил своей и вражеской кровью, в звании старшего лейтенанта, с тремя боевыми орденами на груди. А в сорок шестом получил червонец за налет на кассу, вернулся «за колючку», сначала Нарым, потом Воркута… Там он вдруг понял, что его ни дня не воевавшие «братья», честные воры, с кем он кушал, с кем режим давил, заочно дали ему по ушам только за то, что он взялся Родину защищать на фронте, и они уже не братья ему, но паны и господа, а его низвергли в простые мужики… Бузор с этим решением не согласился и на воров очень обиделся. И с радостью подключился помогать «хозяину» и «куму» выполнять решения Партии и Правительства по искоренению и перековке преступного мира, да так прытко взялся, что и товарищу Погодину в его пьесах не снилось. И уже под новой кликухой новые блатные законы править стал, воров ломать да ссучивать, а куму жопу лизать… Бытовиков, «машек», политических фраеров из пятьдесят восьмой, «зверьков» из восточных республик и прочего черноземного быдла эти прогрессивные перемены в тюремной кастовой иерархии, понятное дело, не касались: их удел сидеть покорно и делать, что велят…
Конвойные даже и в церковные ворота заходить не стали, втолкнули - и снаружи засов заскрежетал. Утром откроют, тела уж у порога будут – «умерли от дизентерии», предварительно покромсав друг друга на бефстроганов . Левке Сахару, как самому образованному из воров, вспомнилась сцена в гоголевском «Вие», когда Хому провожают в ночную церковь, к ведьме в лапы.
Вошли, деваться некуда… Впереди Мазай, как самый старший, за ним двое в ряд - Колян Полковник и Ваня Примус, чуть сзади Левка Сахар. Старый вор Мазай вдруг унюхал и учуял непонятное сзади, но не косячное, а как бы даже наоборот…
- Мазай, держи… - Мазай принял из Ваниных рук холодное и неожиданное тяжелое… Ого! Пиковина…
- Сахар где-то добыл, - просипел Примус, предупреждая вопрос пахана. – не порежься, остренная!..
- Уже. Добре, почудим напоследок. – Мазай поджал к ладони кровоточащий палец и сразу взбодрился: это предстоит веселая смерть, будет что о них бродягам вспоминать. Но Сахар-то каков шустрила! – откуда пики надыбал, когда успел? Как пронес? Думать некогда. Непростой мальчишечка, но… Да что там - золотой пацан… Побольше бы о нем узнать, да уж не придется…
- Эй, мужланы! Чего стоитя, хлебалом щелкаетя? Все здеся уже протусовались по мастям, теперя ваш черед. К окну идитя, не заставляйте людей ждать.
- А кто тут люди-то, - гаркнул Колян Полковник – в темноте и не видать? Может тут и не люди вовсе, а мумии епипетские в лаптях бярезовых…
- Сюда, сюда, молодые люди, к свету, тут как раз все отлично видно, кто в лаптях, кто в сапогах. – Воры тесной группкой – сквозь распахнувшуюся толпу - двинулись на голос. Пиковины в рукавах: махнуть и вымахнуть – секундное дело, но надо осмотреться, да хотя бы взглядом обменяться, чтобы всем вместе, дружно…
Спиной к окну, в настоящем, невесть где добытом кресле, даже красная обивка местами сохранилась, сытой глыбой восседал плечистый мужичок лет тридцати пяти-сорока: в правом окороке немецкий штык-нож, с орлиным клювом на рукоятке, меж волосатых пальцев плещется, по колену постукивает, в левом кулачище настоящая беломорина дымится – сам Иван-Царевич, бывший Бузор, а нынче, по-воровски если – Ванька-Крыса. За ним и сбоку – полукольцо из сук, с ножами и ломами, и вокруг всех, вдоль стен, - еще одно большое, из притихших мужиков, непричастных, но жадных до кровавой потехи зрителей…
- Четверо. Жаль, маловато вас. Время дорого, в партизанов играть некогда. Или жив, или жил, в зависимости от заслуг и уровня самосознания, кто кем объявится. Воров - я в упор такой масти не знаю, мужиков и фраеров - на этапе уже более, чем достаточно, а вот чуханов и «машек» нехватка… Будем восполнять. Твоя мазайская морда мелькалась мне где-то, остальные нет. Масть??? – вот он, последний и решающий миг, отделяющий зерна от плевел, жизнь от смерти, душу от тела… Сигнал должен был пойти от пахана и Мазай не смолчал, не стушевался:
- Масть – самая сласть: девок нежим, а сук на ленты режем!!! Ха-х! - Шаркнул рукой Мазай – и кишки вон из ближайшего зека полезли. Тот ломик бросил, руками за брюхо – да уж не заштопаешь, это такая смерть тебе пришла, ссученный…
И понеслась кровавая вечеря в четыре воровских ножа, да в три десятка сучьих. Конечно, сук было много и все вроде как держали оружие наперевес, но никто и близко не ждал, что воры окажутся при пиковинах и первыми в атаку ринутся, да и тесно сукам было, мешали друг-дружке. Головой вперед вынырнул из за спин корешей Лева Сахар, кувыркнулся в прыжке по-особенному – и вот он уже возле Ваньки-Крысы, а тот и встать не успел: ж-жик его пиковиной наотмашь - Иван-Царевич и клюнулся мертвой головой в левое плечо, а из настежь растворенной шеи, как из чернильницы, на правое плечо тяжелыми волнами кровища повалила… Сахар развернулся - следующего бы резать - но споткнулся о бузоровы судороги и под ноги сукам – шмяк!...
Вдвоем уцелели - Сахар и Колян Полковник, а двух воров Иванов - Мазая, да Примуса – суки погасили начисто, ножами и ломами. Сорок лет Мазай прожил, да четверть века Ваня Примус – земля им пухом, приняли смерть в кровавой драке и могил от них не осталось. И Коляну бы с Левой, конечно же, не устоять, но поднялся крик до небес - люди ведь не умеют молча воевать, или тихо на кровь смотреть, а конвойные – опытный народ, чуют – не гладко дело катится, на сей раз – по иному, чем Узорин обещал… Кинулись внутрь, развернулись в боевой порядок, как учили, очередь поверх голов… и чуть пониже – безотказно действует даже на самых буйных…
Велено лежать – все и легли, кто где стоял и валялся, живые с мертвыми в обнимку…
Чьи пиковины? Кто? Откуда такие?... Коляна и Леву перевязали и в карцер, трупы в санчасть, ножи и пики – в вещдоки, зеков на допросы, стукачей к куму. Четыре пиковины – откудова такие? С роду роду не было подобных в тутошных лагерях? Смекай, опер, чеши репу, все одно следов не найдешь…
Коляну ляжку проткнули, у Левы длиннющий синяк поперек спины…
В моем «трюме», естественное дело, камни в углу не плотно сидели, я ночью камешки вынул, по три пуда каждый, и отвалил от «хозяина», не дожидаясь допросов и переследствия, а Колян в своем остался, но и из него они немного выжали, а точнее – совсем ничего, парень – что надо был, упорный. Уцелел тогда Коля и себя не уронил, я его в конце пятидесятых встретил мельком в Сыктывкаре, обнялись бы, да в наручниках оба…
Говорят, в музее МВД до сих пор хранятся пиковины моей выделки: легированная сталь лучших пород, отменного литья, и хотя и зовутся пиковины – а заточены с двух сторон и заточка с фокусами, узорная, на самурайских мечах такую делали… Лэйбла только не хватало, но оно и правильно, зачем лишний раз смущать человечество загадками?
Что меня толкнуло в войну мастей? Сам теперь не знаю, но сколько бы имен ни менял я тогда, а за «линию фронта» не заходил, другую масть не пробовал.
Это как на настоящей войне: что мне с того, кто там прав и виноват – Дюк какого-нибудь вшивого герцогства, или его мятежники-бароны: выбрал - стало быть, держись выбранного и воюй. Вроде бы и прикольно придумать такое развлечение: сначала за тех повоевать, потом к тем перекинуться, потом наоборот… Однако всю жизнь в мирах я этого стерегся; и без подобных фокусов полно поводов и соблазнов потерять в себе…
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments